Очерк "Тот же фронт"
Потерпев в ноябре — декабре 1941 года сокрушительное поражение под Москвой, весной 1942 года немецко-фашистские полчища начали развивать стремительное наступление на южном участке фронта. Война неумолимо приближалась к основной кладовой «черного золота» Донбассу. Поступление донецкого тощего угля на ТЭЦ практически прекратилось. С января 1942 года из-за перебоев в снабжении топливом ТЭЦ-11 была вынуждена сжигать антрацитовый штыб (производный продукт от добычи каменного угля) разных марок (АШ, АП, АРШ, АК, АСШ и др.). Но и такого топлива, к сжиганию которого ТЭЦ-11, конечно, не была приспособлена, катастрофически не хватало. Электростанция по-прежнему работала «с колес». Из-за перебоев в снабжении углем только в первом квартале 1942 года было 53 пуска-останова котлов и 46 турбин. На 1 января 1943 года остаток угля на складе составил всего 30 т.
Освобожденный в результате разгрома фашистов под стенами столицы подмосковный угольный бассейн спешно возрождался к жизни. 27 июня 1942 года в Народном комиссариате электростанций (НКЭС) был издан приказ № 100а, который предписывал осуществить перевод ТЭЦ-11 на сжигание угля Подмосковья.
Долгое использование штыба сказалось на оборудовании. Сердце электростанции — котельный цех незамедлительно потребовал срочного «хирургического вмешательства». Мощностные и иные несоответствия имевшегося в цехе оборудования особенностям нового топлива обнаружились сразу же и в большом количестве. Пока сжигали антрацитовый штыб, в топках котлов № 1 и 2 были установлены зажигательные пояса. Это диктовалось необходимостью повышения температуры в ядре горения. Зажигательные пояса закрывали часть поверхности нагрева экранных труб, уменьшая тем самым теплоотдачу сгоравшего в топках топлива. Теперь нужда в них отпадала.
Поскольку подмосковный уголь в три раза менее калориен, чем тощий, его требовалось сжигать тоже втрое больше, чтобы обеспечить равенство показателей в паро- производительности котлов. Но это — чисто теоретически. На практике достигнуть желаемого результата без коренной реконструкции оборудования было невозможно.
Во-первых, сжигание большего объема топлива вело к образованию больших количеств уходящих газов, с выбросом которых существующие дымососы справиться не могли. Во-вторых, резко повысились скорости прохождения газов по газоходам котла. Потребовалось уменьшение площадей поверхностей нагрева пароперегревателей, так как температура пара могла превысить допустимые нормы. В-третьих, при высокой влажности угля (32—33%) настоятельно требовалась организация его сушки перед размолом, а сам размол возросших его количеств в мельницах, имевших ослабленные редукторы, тоже оказался невозможным.
Пока сжигался малозольный тощий уголь, шлак из-под топок котлов — его образовывалось сравнительно немного — вывозился в опрокидывающихся вагонетках вручную или с применением конной тяги. Вместе с ним отправлялась и сепарирующаяся из топочного пламени в шлаковые бункеры зола. С завершением в 1941 году сооружения системы гидрозолоудаления золу смывной водой с помощью шламовых насосов стали отправлять в золоотстойник в районе реки Нишенки. Подмосковный уголь, имевший в своем составе 24—26% золы, и здесь предъявил свои требования. Шлака и золы стало накапливаться настолько много, что срочно встал вопрос не только о реконструкции шлаковых бункеров, но и всей системы золоудаления.
Во избежание кислотной коррозии хвостовых поверхностей нагрева котлов (в частности, воздухоподогревателей) потребовалась организация удаления из угля серного колчедана. В какой-то мере это способствовало и защите окружающей среды от оксидов серы. Котельный цех теперь напоминал нечто подобное буре в пустыне. То, что всего год-полтора назад директор мог носовым платком проверить чистоту тепловых щитов, казалось просто горькой шуткой или несбыточным сном. Наиболее мрачную картину он представлял в часы «пик» — утром и вечером. Тридцатиметровые громады котлов тут и там курились сероватым дымком. Избыток образующихся газов выбивался наружу. Через неплотности в кладке, лючки и лазы вместе с газом наружу вырывались щупальца огня, оставляя после исчезновения миллиарды кирпично-красных искр. Воздух был пропитан остро-кисловатым удушливым запахом серы. Это оттого, что в топки вместе с угольной пылью попадал измельченный в мельницах серный колчедан.
Вместе с газом выбивалось много пыли и золы. Оседая, эта смесь толстым слоем покрывала все: пол, щиты управления, корпуса вентиляторов, моторов, площадки котлов, многочисленные, из конца в конец тянущиеся вдоль и поперек цеха трубопроводы. Трубопроводы время от времени стряхивали излишки скапливавшейся на них золы, и она увесистыми ошметками падала вниз, обозначая места падения мягкими мини-взрывами.
От обилия пыли, золы, задымленности воздуха даже свет мощных электроосветительных ламп превращался в нечто похожее на мутные маслянистые пятна, а все, отстоящее на 5 — 8 м, — на неясно очерченные призраки. Дышать нередко приходилось через мокрые тряпки. Это в какой-то мере предохраняло людей от вредного воздействия газа и пыли. И все же в носу, полости рта и гортани скапливался студенистый, терпко-пресный налет, удалить который от смены до смены, как правило, не удавалось. Люди передвигались как тени в насквозь пропитанных пылью и золой пропотевших спецовках. Их лица мало чем уступали выходящим из забоя шахтерам. И хотя каждый имел тряпичные «концы», чтобы вытереться, — это ничего не меняло. Приходя на смену, люди снимали все домашнее, облачались в спецовки. По окончании работы мылись в душе. И так изо дня в день.
По информации сайта Музея истории Мосэнерго.